Psytribe — это открытое сообщество любителей музыки psychedelic trance, goa и chill-out. Мы посещаем тематические мероприятия и общаемся о культуре нового времени.

Проза

604-й 16.03.2007, 13:32 72566 151

Тема "Стихи" есть, прозу не нашёл - решил создать...
Собственно сподвигло это: http://frumich.livejournal.com/192836.html
букв там немного ;)
0 Пользователей и 2 Гостей просматривают эту тему.

Расскажи друзьям!



Страниц: 1 ... 6 7 [8]  Все

Комментарии:

Онлайн 604-й

Мужской местный
Я сделаю эту игру еще больше похожей на наш мир

Онлайн Nirmala

Женский модератор
МОЖНО ПОПРОСИТЬ НИНУ?

— Можно попросить Нину? — сказал я.
— Это я, Нина.
— Да? Почему у тебя такой странный голос?
— Странный голос?
— Не твой. Тонкий. Ты огорчена чем-нибудь?
— Не знаю.
— Может быть, мне не стоило звонить?
— А кто говорит?
— С каких пор ты перестала меня узнавать?
— Кого узнавать?

Голос был моложе Нины лет на двадцать. А на самом деле Нинин голос лишь лет на пять моложе хозяйки. Если человека не знаешь, по голосу его возраст угадать трудно. Голоса часто старятся раньше владельцев. Или долго остаются молодыми.

— Ну ладно, — сказал я. — Послушай, я звоню тебе почти по делу.
— Наверное, вы все-таки ошиблись номером, — настаивала Нина. — Я вас не знаю.
— Это я, Вадим, Вадик, Вадим Николаевич! Что с тобой?
— Ну вот! — Нина вздохнула, будто ей жаль было прекращать разговор. — Я не знаю никакого Вадика и Вадима Николаевича.
— Простите, — извинился я и повесил трубку.

Я не сразу набрал номер снова. Конечно, я просто не туда попал. Мои пальцы не хотели звонить Нине. И набрали не тот номер. А почему они не хотели?

Я отыскал на столе пачку кубинских сигарет. Крепких, как сигары. Их, наверное, делают из обрезков сигар. Какое у меня может быть дело к Нине? Или почти дело? Никакого. Просто хотелось узнать, дома ли она. А если ее нет дома, это ничего не меняет. Она может быть, например, у мамы. Или в театре, потому что она тысячу лет не была в театре.

Я позвонил Нине.

— Нина? — спросил я.
— Нет, Вадим Николаевич, — ответила Нина. — Вы опять ошиблись. Вы какой номер набираете?
— 149-40-89.
— А у меня Арбат — один — тридцать два — пять три.
— Конечно, — сказал я. — Арбат — это четыре?
— Арбат — это Г.
— Ничего общего, — пробормотал я. — Извините, Нина.
— Пожалуйста, — сказала Нина. — Я все равно не занята.
— Постараюсь к вам больше не попадать, — пообещал я. — Где-то заклинило. Вот и попадаю к вам. Очень плохо телефон работает.
— Да, — согласилась Нина.

Я повесил трубку.

Надо подождать. Или набрать сотню. Время. Что-то замкнется в перепутавшихся линиях на станции. И я дозвонюсь. «Двадцать два часа ровно», — ответила женщина по телефону 100. Я вдруг подумал, что если ее голос записали давно, десять лет назад, то она набирает номер 100, когда ей скучно, когда она одна дома, и слушает свой голос, свой молодой голос. А может быть, она умерла. И тогда ее сын или человек, который ее любил, набирает сотню и слушает ее голос.

Я позвонил Нине.

— Я вас слушаю, — отозвалась Нина молодым голосом. — Это опять вы, Вадим Николаевич?
— Да, — сказал я. — Видно, наши телефоны соединились намертво. Вы только не сердитесь, не думайте, что я шучу. Я очень тщательно набирал номер, который мне нужен.
— Конечно, конечно, — быстро согласилась Нина. — Я ни на минутку не подумала. А вы очень спешите, Вадим Николаевич?
— Нет, — ответил я.
— У вас важное дело к Нине?
— Нет, я просто хотел узнать, дома ли она.
— Соскучились?
— Как вам сказать…
— Я понимаю, ревнуете, — предположила Нина.
— Вы смешной человек, — произнес я. — Сколько вам лет, Нина?
— Тринадцать. А вам?
— Больше сорока. Между нами толстенная стена из кирпичей.
— И каждый кирпич — это месяц, правда?
— Даже один день может быть кирпичом.
— Да, — вздохнула Нина, — тогда это очень толстая стена. А о чем вы думаете сейчас?
— Трудно ответить. В данную минуту ни о чем. Я же разговариваю с вами.
— А если бы вам было тринадцать лет или даже пятнадцать, мы могли бы познакомиться, — сказала Нина. — Это было бы очень смешно. Я бы сказала: приезжайте завтра вечером к памятнику Пушкину. Я вас буду ждать в семь часов ровно. И мы бы друг друга не узнали. Вы где встречаетесь с Ниной?
— Как когда.
— И у Пушкина?
— Не совсем. Мы как-то встречались у «России».
— Где?
— У кинотеатра «Россия».
— Не знаю.
— Ну, на Пушкинской.
— Все равно почему-то не знаю. Вы, наверное, шутите. Я хорошо знаю Пушкинскую площадь.
— Не важно, — сказал я.
— Почему?
— Это давно было.
— Когда?
Девочке не хотелось вешать трубку. Почему-то она упорно продолжала разговор.
— Вы одна дома? — спросил я.
— Да. Мама в вечернюю смену. Она медсестра в госпитале. Она на ночь останется. Она могла бы прийти и сегодня, но забыла дома пропуск.
— Ага, — согласился я. — Ладно, ложись спать, девочка. Завтра в школу.
— Вы со мной заговорили как с ребенком.
— Нет, что ты, я говорю с тобой как со взрослой.
— Спасибо. Только сами, если хотите, ложитесь спать с семи часов. До свидания. И больше не звоните своей Нине. А то опять ко мне попадете. И разбудите меня, маленькую девочку.

Я повесил трубку. Потом включил телевизор и узнал о том, что луноход прошел за смену 337 метров. Луноход занимался делом, а я бездельничал. В последний раз я решил позвонить Нине уже часов в одиннадцать, целый час занимал себя пустяками и решил, что, если опять попаду на девочку, повешу трубку сразу.

— Я так и знала, что вы еще раз позвоните, — сказала Нина, подойдя к телефону. — Только не вешайте трубку. Мне, честное слово, очень скучно. И читать нечего. И спать еще рано.
— Ладно, — согласился я. — Давайте разговаривать. А почему вы так поздно не спите?
— Сейчас только восемь, — сказала Нина.
— У вас часы отстают, — отозвался я. — Уже двенадцатый час.
Нина засмеялась. Смех у нее был хороший, мягкий.
— Вам так хочется от меня отделаться, что просто ужас, — объяснила она. — Сейчас октябрь, и поэтому стемнело. И вам кажется, что уже ночь.
— Теперь ваша очередь шутить? — спросил я.
— Нет, я не шучу. У вас не только часы врут, но и календарь врет.
— Почему врет?
— А вы сейчас мне скажете, что у вас вовсе не октябрь, а февраль.
— Нет, декабрь, — ответил я. И почему-то, будто сам себе не поверил, посмотрел на газету, лежавшую рядом, на диване. «Двадцать третье декабря» — было написано под заголовком.

Мы помолчали немного, я надеялся, что она сейчас скажет «до свидания». Но она вдруг спросила:
— А вы ужинали?
— Не помню, — сказал я искренне.
— Значит, не голодный.
— Нет, не голодный.
— А я голодная.
— А что, дома есть нечего?
— Нечего! — подтвердила Нина. — Хоть шаром покати. Смешно, да?
— Даже не знаю, как вам помочь, — сказал я. — И денег нет?
— Есть, но совсем немножко. И все уже закрыто. А потом, что купишь?
— Да, — согласился я, — все закрыто. Хотите, я пошурую в холодильнике, посмотрю, что там есть?
— У вас есть холодильник?
— Старый, — ответил я. — «Север». Знаете такой?
— Нет, — призналась Нина. — А если найдете, что потом?
— Потом? Я схвачу такси и подвезу вам. А вы спуститесь к подъезду и возьмете.
— А вы далеко живете? Я — на Сивцевом Вражке. Дом 15/25.
— А я на Мосфильмовской. У Ленинских гор. За университетом.
— Опять не знаю. Только это не важно. Вы хорошо придумали, и спасибо вам за это. А что у вас есть в холодильнике? Я просто так спрашиваю, не думайте.
— Если бы я помнил, — пробормотал я. — Сейчас перенесу телефон на кухню, и мы с вами посмотрим.
Я прошел на кухню, и провод тянулся за мной, как змея.
— Итак, — сказал я, — открываем холодильник.
— А вы можете телефон носить с собой? Никогда не слышала о таком.
— Конечно, могу. А ваш телефон где стоит?
— В коридоре. Он висит на стенке. И что у вас в холодильнике?
— Значит, так… что тут, в пакете? Это яйца, неинтересно.
— Яйца?
— Ага. Куриные. Вот, хотите, принесу курицу? Нет, она французская, мороженая. Пока вы ее сварите, совсем проголодаетесь. И мама придет с работы. Лучше мы возьмем колбасы. Или нет, нашел марокканские сардины, шестьдесят копеек банка. И к ним есть полбанки майонеза. Вы слышите?
— Да, — ответила Нина совсем тихо. — Зачем вы так шутите? Я сначала хотела засмеяться, а потом мне стало грустно.
— Это еще почему? В самом деле так проголодались?
— Нет, вы же знаете.
— Что я знаю?
— Знаете, — настаивала Нина. Потом помолчала и добавила: — Ну и пусть! Скажите, а у вас есть красная икра?
— Нет, — признался я. — Зато есть филе палтуса.
— Не надо, хватит, — сказала Нина твердо. — Давайте отвлечемся. Я же все поняла.
— Что поняла?
— Что вы тоже голодный. А что у вас из окна видно?
— Из окна? Дома, копировальная фабрика. Как раз сейчас, полдвенадцатого, смена кончается. И много девушек выходит из проходной. И еще виден «Мосфильм». И пожарная команда. И железная дорога. Вот по ней сейчас идет электричка.
— И вы все видите?
— Электричка, правда, далеко идет. Видна только цепочка огоньков, окон!
— Вот вы и врете!
— Нельзя так со старшими разговаривать, — отозвался я. — Я не могу врать. Я могу ошибаться. Так в чем же я ошибся?
— Вы ошиблись в том, что видите электричку. Ее нельзя увидеть.
— Что же она, невидимая, что ли?
— Нет, она видимая, только окна светиться не могут. Да вы вообще из окна не выглядывали.
— Почему? Я стою перед самым окном.
— А у вас в кухне свет горит?
— Конечно, а как же я в темноте в холодильник бы лазил. У меня в нем перегорела лампочка.
— Вот, видите, я вас уже в третий раз поймала.
— Нина, милая, объясни мне, на чем ты меня поймала.
— Если вы смотрите в окно, то откинули затемнение. А если откинули затемнение, то потушили свет. Правильно?
— Неправильно. Зачем же мне затемнение? Война, что ли?
— Ой-ой-ой! Как же можно так завираться? А что же, мир, что ли?
— Ну, я понимаю, Вьетнам, Ближний Восток… Я не об этом.
— И я не об этом… Постойте, а вы инвалид?
— К счастью, все у меня на месте.
— У вас бронь?
— Какая бронь?
— А почему вы тогда не на фронте?

Вот тут я в первый раз заподозрил неладное. Девочка меня вроде бы разыгрывала. Но делала это так обыкновенно и серьезно, что чуть было меня не испугала.

— На каком я должен быть фронте, Нина?
— На самом обыкновенном. Где все. Где папа. На фронте с немцами. Я серьезно говорю, я не шучу. А то вы так странно разговариваете. Может быть, вы не врете о курице и яйцах?
— Не вру, — признался я. — И никакого фронта нет. Может быть, и в самом деле мне подъехать к вам?
— Так я в самом деле не шучу! — почти крикнула Нина. — И вы перестаньте. Мне было сначала интересно и весело. А теперь стало как-то не так. Вы меня простите. Как будто вы не притворяетесь, а говорите правду.
— Честное слово, девочка, я говорю правду, — сказал я.
— Мне даже страшно стало. У нас печка почти не греет. Дров мало. И темно. Только коптилка. Сегодня электричества нет. И мне одной сидеть ой как не хочется. Я все теплые вещи на себя накутала.
И тут же она резко и как-то сердито повторила вопрос:
— Вы почему не на фронте?
— На каком я могу быть фронте? Какой может быть фронт в семьдесят втором году?!
— Вы меня разыгрываете?

Голос опять сменил тон, был он недоверчив, был он маленьким, три вершка от пола. И невероятная, забытая картинка возникла перед глазами — то, что было со мной, но много лет, тридцать или больше лет назад. Когда мне тоже было двенадцать лет. И в комнате стояла «буржуйка». И я сижу на диване, подобрав ноги. И горит свечка, или это была керосиновая лампа? И курица кажется нереальной, сказочной птицей, которую едят только в романах, хотя я тогда не думал о курице…

— Вы почему замолчали? — спросила Нина. — Вы лучше говорите.
— Нина, — сказал я, — какой сейчас год?
— Сорок второй, — ответила Нина.

И я уже складывал в голове ломтики несообразностей в ее словах. Она не знает кинотеатра «Россия». И номер телефона у нее только из шести цифр. И затемнение…

— Ты не ошибаешься? — спросил я.
— Нет, — стояла на своем Нина.

Она верила в то, что говорила. Может, голос обманул меня? Может, ей не тринадцать лет? Может, она сорокалетняя женщина, заболела еще тогда, девочкой, и ей кажется, что она осталась там, где война?

— Послушайте, — сказал я спокойно, — не вешайте трубку. Сегодня двадцать третье декабря 1972 года. Война кончилась двадцать семь лет назад. Вы это знаете?
— Нет, — сказала Нина.
— Теперь знайте. Сейчас двенадцатый час… Ну как вам объяснить?
— Ладно, — сказала Нина покорно. — Я тоже знаю, что вы не привезете мне курицу. Мне надо было догадаться, что французских кур не бывает.
— Почему?
— Во Франции немцы.
— Во Франции давным-давно нет никаких немцев. Только если туристы. Но немецкие туристы бывают и у нас.
— Как так? Кто их пускает?
— А почему не пускать?
— Вы не вздумайте сказать, что фрицы нас победят! Вы, наверное, просто вредитель или шпион?
— Нет, я работаю в СЭВе, в Совете Экономической Взаимопомощи. Занимаюсь венграми.
— Вот и опять врете! В Венгрии фашисты.
— Венгры давным-давно прогнали своих фашистов. Венгрия — социалистическая республика.
— Ой, а я уж боялась, что вы и в самом деле вредитель. А вы все-таки все выдумываете. Нет, не возражайте. Вы лучше расскажите мне, как будет потом. Придумайте что хотите, только чтобы было хорошо. Пожалуйста. И извините меня, что я так с вами грубо разговаривала. Я просто не поняла.

И я не стал больше спорить. Как объяснить это? Я опять представил себе, как сижу в этом самом сорок втором году, как мне хочется узнать, когда наши возьмут Берлин и повесят Гитлера. И еще узнать, где я потерял хлебную карточку за октябрь. И сказал:
— Мы победим фашистов 9 мая 1945 года.
— Не может быть! Очень долго ждать.
— Слушай, Нина, и не перебивай. Я знаю лучше. И Берлин мы возьмем второго мая. Даже будет такая медаль — «За взятие Берлина». А Гитлер покончит с собой. Он примет яд. И даст его Еве Браун. А потом эсэсовцы вынесут его тело во двор имперской канцелярии, и обольют бензином, и сожгут.

Я рассказывал это не Нине. Я рассказывал это себе. И я послушно повторял факты, если Нина не верила или не понимала сразу, возвращался, когда она просила пояснить что-нибудь, и чуть было не потерял вновь ее доверия, когда сказал, что Сталин умрет. Но я потом вернул ее веру, поведав о Юрии Гагарине и о новом Арбате. И даже насмешил Нину, рассказав о том, что женщины будут носить брюки-клеш и совсем короткие юбки. И даже вспомнил, когда наши перейдут границу с Пруссией. Я потерял чувство реальности. Девочка Нина и мальчишка Вадик сидели передо мной на диване и слушали. Только они были голодные как черти. И дела у Вадика обстояли даже хуже, чем у Нины: хлебную карточку он потерял, и до конца месяца им с матерью придется жить на одну карточку — рабочую карточку, потому что Вадик посеял свою где-то во дворе, и только через пятнадцать лет он вдруг вспомнит, как это было, и будет снова расстраиваться, потому что карточку можно было найти даже через неделю; она, конечно, свалилась в подвал, когда он бросил на решетку пальто, собираясь погонять в футбол. И я сказал, уже потом, когда Нина устала слушать то, что полагала хорошей сказкой:
— Ты знаешь Петровку?
— Знаю, — сказала Нина. — А ее не переименуют?
— Нет. Так вот…
Я рассказал, как войти во двор под арку и где в глубине двора есть подвал, закрытый решеткой. И если это октябрь сорок второго года, середина месяца, то в подвале, вернее всего, лежит хлебная карточка. Мы там, во дворе играли в футбол, и я эту карточку потерял.

— Какой ужас! — сказала Нина. — Я бы этого не пережила. Надо сейчас же ее отыскать. Сделайте это.

Она тоже вошла во вкус игры, и где-то реальность ушла, и уже ни она, ни я не понимали, в каком году мы находимся, — мы были вне времени, ближе к ее сорок второму году.

— Я не могу найти карточку, — объяснил я. — Прошло много лет. Но если сможешь, зайди туда, подвал должен быть открыт. В крайнем случае скажешь, что карточку обронила ты.

И в этот момент нас разъединили.

Нины не было. Что-то затрещало в трубке, женский голос произнес:
— Это 143-18-15? Вас вызывает Орджоникидзе.
— Вы ошиблись номером, — ответил я.
— Извините, — сказал женский голос равнодушно.

И были короткие гудки.

Я сразу же набрал снова Нинин номер. Мне нужно было извиниться. Нужно было посмеяться вместе с девочкой. Ведь получилась, в общем, чепуха…

— Да, — сказал голос Нины. Другой Нины.
— Это вы? — спросил я.
— А, это ты, Вадим? Что, тебе не спится?
— Извини, — сказал я. — Мне другая Нина нужна.
— Что?

Я повесил трубку и снова набрал номер.

— Ты с ума сошел? — спросила Нина. — Ты пил?
— Извини, — сказал я и снова бросил трубку.

Теперь звонить было бесполезно. Звонок из Орджоникидзе все вернул на свои места. А какой у нее настоящий телефон? Арбат — три, нет, Арбат — один — тридцать два — тринадцать… Нет, сорок…

Взрослая Нина позвонила мне сама.

— Я весь вечер сидела дома, — сказала она. — Думала, ты позвонишь, объяснишь, почему ты вчера так вел себя. Но ты, видно, совсем сошел с ума.
— Наверное, — согласился я. Мне не хотелось рассказывать ей о длинных разговорах с другой Ниной.
— Какая еще другая Нина? — спросила она. — Это образ? Ты хочешь видеть меня иной?
— Спокойной ночи, Ниночка, — сказал я. — Завтра все объясню.

…Самое интересное, что у этой странной истории был не менее странный конец. На следующий день утром я поехал к маме. И сказал, что разберу антресоли. Я три года обещал это сделать, а тут приехал сам. Я знаю, что мама ничего не выкидывает. Из того, что, как ей кажется, может пригодиться. Я копался часа полтора в старых журналах, учебниках, разрозненных томах приложений к «Ниве». Книги были не пыльными, но пахли старой, теплой пылью. Наконец я отыскал телефонную книгу за 1950 год. Книга распухла от вложенных в нее записок и заложенных бумажками страниц, углы которых были обтрепаны и замусолены. Книга была настолько знакома, что казалось странным, как я мог ее забыть, — если б не разговор с Ниной, так бы никогда и не вспомнил о ее существовании. И стало чуть стыдно, как перед честно отслужившим костюмом, который отдают старьевщику на верную смерть.
Четыре первые цифры известны. Г-1-32… И еще я знал, что телефон, если никто из нас не притворялся, если надо мной не подшутили, стоял в переулке Сивцев Вражек, в доме 15/25. Никаких шансов найти телефон не было. Я уселся с книгой в коридоре, вытащив из ванной табуретку. Мама ничего не поняла, улыбнулась только, проходя мимо, и сказала:
— Ты всегда так. Начинаешь разбирать книги, зачитываешься через десять минут, и уборке конец.
Она не заметила, что я читаю телефонную книгу.

Я нашел этот телефон. Двадцать лет назад он стоял в той же квартире, что и в сорок втором году. И записан был на Фролову К.Г.

Согласен, я занимался чепухой. Искал то, чего и быть не могло. Но вполне допускаю, что процентов десять вполне нормальных людей, окажись они на моем месте, сделали бы то же самое. И я поехал на Сивцев Вражек.

Новые жильцы в квартире не знали, куда уехали Фроловы. Да и жили ли они здесь? Но мне повезло в домоуправлении. Старенькая бухгалтерша помнила Фроловых, с ее помощью я узнал все, что требовалось, через адресный стол.

Уже стемнело. По новому району среди одинаковых панельных башен гуляла поземка. В стандартном двухэтажном магазине продавали французских кур в покрытых инеем прозрачных пакетах. У меня появился соблазн купить курицу и принести ее, как обещал, хоть и с тридцатилетним опозданием. Но я хорошо сделал, что не купил ее. В квартире никого не было. И по тому, как гулко разносился звонок, мне показалось, что здесь люди не живут. Уехали.

Я хотел было уйти, но потом, раз уж забрался так далеко, позвонил в дверь рядом.
— Скажите, Фролова Нина Сергеевна — ваша соседка?
Парень в майке, с дымящимся паяльником в руке, ответил равнодушно:
— Они уехали.
— Куда?
— Месяц как уехали на Север. До весны не вернутся. И Нина Сергеевна, и муж ее.

Я извинился, начал спускаться по лестнице. И думал, что в Москве, вполне вероятно, живет не одна Нина Сергеевна Фролова 1930 года рождения.
И тут дверь сзади снова растворилась.

— Погодите, — сказал тот же парень. — Мать что-то сказать хочет.

Мать его тут же появилась в дверях, запахивая халат.

— А вы кем ей будете?
— Так просто. — ответил я. — Знакомый.
— Не Вадим Николаевич?
— Вадим Николаевич.
— Ну вот, — обрадовалась женщина, — чуть было вас не упустила. Она бы мне никогда этого не простила. Нина так и сказала: не прощу. И записку на дверь приколола. Только записку, наверное, ребята сорвали. Месяц уже прошел. Она сказала, что вы в декабре придете. И даже сказала, что постарается вернуться, но далеко-то как…

Женщина стояла в дверях, глядела на меня, словно ждала, что я сейчас открою какую-то тайну, расскажу ей о неудачной любви. Наверное, она и Нину пытала: кто он тебе? И Нина тоже сказала ей: «Просто знакомый».

Женщина выдержала паузу, достала письмо из кармана халата.

«Дорогой Вадим Николаевич!
Я, конечно, знаю, что вы не придете. Да и как можно верить детским мечтам, которые и себе самой уже кажутся только мечтами. Но ведь хлебная карточка была в том самом подвале, о котором вы успели мне сказать…»


мой обожаемый Булычев

Онлайн Магвай

Мужской местный
Началось с того, что мы идем по улице и мне говорят: «Надо зайти в магазин, купить Захару молока». Я спрашиваю: «А кто такой Захар?» А мне говорят: «Ну… Сама увидишь».

Приходим домой, а Захара нет. Я говорю: «Где Захар?» А мне говорят: «Ну… Он – тут». Наклоняются под кухонный стол, там лежит аккуратная салфетка. На ней кружка с молоком и блюдце с печеньем. Мне говорят: «Он любит молоко с печеньем». Я спрашиваю: «А кто такой Захар?» А мне говорят: «Ну…»

И я думаю.
Котик? Не котик… Потому что печенье.
Или кролик? А как кролик пьет из кружки?
Черепашка? Но тоже, судя по сервировке, не черепашка.
Попугайчик? Тогда почему все стоит на полу? Ходячий попугайчик?
Ящерка?
Ну кто?

А мне говорят: «Ну… Это Захар. Домовой. Ему надо утром и вечером наливать свежее молоко и менять печенье».

Мне, конечно, сразу хотелось спросить: «Ты это серьезно?» Но я не спросила, потому что очень хотелось, чтобы это было серьезно, не в шутку. Такие люди вызывают у меня восхищение вперемешку с завистью. Потому что я не способна на Захара. Когда они переехали в эту квартиру, то Захар топал ногами и бегал. Волновался. Потом ему налили молока и он успокоился. Ходит иногда, скрипит полом.

Я говорю: «А с чего вы решили, что это Захар? Может быть, он Константин?» А мне говорят: «Разве и так непонятно, что Захар? По-моему, это очевидно». И я понимаю, что да. Вариантов нет.

Я говорю: «А когда вы уезжаете, то как его кормить?» Соседям же отдашь, как кошку. А мне говорят: «Ну вот летом нас почти не было. Насыпали Захару печенюг и налили миску воды. Как-то протянул». Если переезжать из квартиры в другую квартиру, то Захара можно забрать с собой. Надо вечером поставить пустую коробку и пригласить его. А утром закрыть коробку и открыть только в новой квартире. Захар там легко помещается со своими пожитками.

Я вообще схожу с ума от такого. Мне когда такое рассказывают, то сразу ощущение, что люди способны на что-то большее, чем каждый день ездить на работу и с работы. Это же так здорово! Захар!

Я думаю: встану ночью, откушу печенье и положу обратно. И людям будет приятно. Типа Захар.

Я говорю: «А если не поменять молоко и не давать печенье?» А мне говорят: «Нельзя. Тогда ты проснешься утром, а он сидит на тебе». А это как раз был другой город, я в гостях, то есть нельзя сказать, что завтра рано утром надо на роботу, так что извини, я пошла.

На кухне стоит пакет, доверху наполненный печеньем и вафлями. Я спрашиваю: «А это что такое? Запас еды для Захара?»
А мне говорят.
И тут просто переворачивается все в голове. И я не знаю, что ответить и какое сделать выражение лица. Потому что это одновременно страшно, смешно и захватывающе. Потому что мне говорят: «Это то, что Захар уже съел».

Онлайн Nirmala

Женский модератор
Я бы вам рассказала про своего "захара" за печкой в деревне.. вернее про захариху.. но это в страшные истории, а не в прозу))

Онлайн beerlady

Женский
Я бы вам рассказала про своего "захара" за печкой в деревне.. вернее про захариху.. но это в страшные истории, а не в прозу))

жги сюда! проза тоже может быть страшной! :)

Онлайн Ne angel

Женский
Я бы вам рассказала про своего "захара" за печкой в деревне.. вернее про захариху.. но это в страшные истории, а не в прозу))

Они, говорят, с котом из одной миски могут. Так что может он и "живёт" за печкой, а покушать когда надо выходит :ok:

Онлайн 604-й

Мужской местный
Это не проза уже, а диагноз..  :crazy:

Онлайн Nirmala

Женский модератор
а ты силён в раздаче диагнозов?)

Онлайн 604-й

Мужской местный
Да, но с пациентами этот вопрос не обсуждаю.  =)

Онлайн Nirmala

Женский модератор
мои соболезнования твоим "пациентам"))

Онлайн Магвай

Мужской местный
Я, братцы мои, не люблю баб, которые в шляпках.
Ежели баба в шляпке, ежели чулочки на ней фильдекосовые, или мопсик у ней на руках, то такая аристократка мне и не баба вовсе, а гладкое место.
А в свое время я, конечно, увлекался одной аристократкой.
Гулял с ней и в театр водил. В театре–то все и вышло...
Сели в театр... Сижу на верхотурье и ни хрена не вижу... Поскучал я, поскучал... Гляжу — антракт...
Она в буфет. Я за ней. Ходит она по буфету и на стойку смотрит. А на стойке блюдо. На блюде пирожные.
А я этаким гусем, этаким буржуем нерезаным вьюсь вокруг ее и предлагаю:
– Ежели, — говорю, — вам охота скушать одно пирожное, то не стесняйтесь. Я заплачу.
– Мерси, — говорит.
И вдруг подходит развратной походкой к блюду и цоп с кремом и жрет.
А денег у меня — кот наплакал. Самое большое, что на три пирожных...
Съела она с кремом, цоп другое. Я аж крякнул. И молчу. Взяла меня этакая буржуйская стыдливость. Дескать, кавалер, а не при деньгах.
Я хожу вокруг нее, что петух, а она хохочет и на комплименты напрашивается.
Я говорю:
– Не пора ли нам в театр сесть? Звонили, может быть.
А она говорит:
– Нет.
И берет третье.
Я говорю:
– Натощак – не много ли? Может вытошнить.
А она:
– Нет, — говорит, — мы привыкшие.
И берет четвертое.
Тут ударила мне кровь в голову.
– Ложи, — говорю, — взад!.. Ложи, — говорю, — к чертовой матери!
Положила она назад. А я говорю хозяину:
– Сколько с нас за скушанные три пирожные?
– С вас, — говорит, — за скушанные четыре штуки столько–то.
– Как, — говорю, — за четыре?! Когда четвертое в блюде находится.
– Нету, — отвечает, — хотя оно и в блюде находится, но надкус на ём сделан и пальцем смято.
– Как, — говорю, — надкус, помилуйте! Это ваши смешные фантазии.
А хозяин держится индифферентно — перед рожей руками крутит.
Ну, народ, конечно, собрался. Эксперты.
Одни говорят — надкус сделан, другие — нету.
А я вывернул карманы — всякое, конечно, барахло на пол вывалилось — народ хохочет.
А мне не смешно. Я деньги считаю.
Сосчитал деньги — в обрез за четыре штуки. Зря, мать честная, спорил.
Заплатил. Обращаюсь к даме:
– Докушайте, — говорю, — гражданка. Заплачено.
А дама не двигается. И конфузится докушивать.
А тут какой–то дядя ввязался.
– Давай, — говорит, — я докушаю.
И докушал, сволочь. За мои–то деньги.
Сели мы в театр. Досмотрели оперу. И домой.
А у дома она мне и говорит своим буржуйским тоном:
– Довольно свинство с вашей стороны. Которые без денег — не ездют с дамами.
А я говорю:
– Не в деньгах, гражданка, счастье. Извините за выражение.
Так мы с ней и разошлись.
Не нравятся мне аристократки.

Зощенко

Онлайн Магвай

Мужской местный
«В Москву мы поехали по железной дороге. Был конец июля, но было видно что лето уже на исходе, уже появились туман и сырость. В первый раз мы стали видеть из окна поезда деревни и сёла русских крестьян, которых только в 1861 году, 6 лет назад освободили от рабства, до этого они были рабами, как у нас в Америке чёрная раса, и освобождены были практически в одно время.

Несмотря на то, что прошло уж 6 лет с освобождения рабов, их жизнь ещё не стала лучше. Нет ничего ужаснее, даже хуже чем у нас в Америке, «хижины дяди Тома», землянки русских рабов — это бревенчатые сараи с крышей, похожей просто на кучу органического материала и часто вообще без окон или максимум с одним окошечком, выглядящим просто как дырка без стекла! Эти деревни хотя и в милях от станций, не имели ни планировки, ни магазина, а представляли просто беспорядочную группу сараев на голом месте без даже единого деревца или куста вокруг них.

Железная дорога Петербург — Москва была построена без малейшего внимания к городам, находящимся между ними. Испокон веков дорога в Петербург шла через Тверь и Новгород. В процессе строительства Новгород остался глубоко в стороне. Однако, железная дорога была построена образцово и великолепно, и в настоящее время является одной из лучших в Европе. Вокзалы все представляют собой солидные импозантные здания и везде порядок. В соседнем с нами купе в Москву ехал Великий Князь Константин — красавец мужчина — высокий, статный — и на каждой станции его приветствовал военный духовой оркестр.

Выехали мы из Питера по полудни, а в 5 утра мы пересекли Волгу по мосту в стороне от Твери. Отсюда можно доплыть хоть до Грузии и хоть до самой Персии! Навигация судов начинается только от Твери. Выше Твери река Волга мелкая.

У Твери уже было заметно потеплее, чем в Петербурге. Сосновые леса расступились для ржаных и ячменных полей. Трава стала зеленее. Деревья стали выше. И вдруг! Это похоже как явление Мадрида, — также когда подъезжаешь к Мадриду со стороны Кастильи, — появляется вдруг золотое явление куполов! Азиатский город, посаженный в степях Европы! — Москва Златоглавая! Я не знаю, что более прекрасно — Константинополь когда подплываешь к нему со стороны Мраморного моря, или Москва с Воробьёвых гор! Но я знаю одно, что если бы я была русским человеком, то Москва для меня была бы Царицей Мира!

Каждый дом, каждая крыша Москвы носит на себе печать татарского ига. Вот почему Москва очень похожа на Казань. Да и в расовом отношении в Москве очень много смуглых с косинкой лиц, показывающих, что Москва — это смешанный город. Жилища Москвы в основном бело-розово-грязно-жёлтого цвета с зелёными крышами, окружённые садами. Количество церквей с золотыми шпилями в Москве бесчисленно, и всё это увенчивается Кремлём!

Кремль — это одновременно и крепость, и алтарь. Построенный беглым миланским фальшивомонетчиком Аристотелем Фиораванти, московский Кремль — это многократно увеличенный Миланский замок, построенный за год до открытия Америки Колумбом (то есть в 1491 году). Наиболее импрессивная башня — это Спасская, над воротами которой висит картина Смоленской Богоматери, от которой, говорят бежали и татары и поляки. Вторая по значению Никольская башня, на которой висит картина Св. Николая Можайского, который, говорят, не терпит лжи, и перед его образом приносятся клятвы.

Ров Кремлёвских стен теперь превращён в сады с посаженными деревьями и кустарником, где летом гуляют толпы москвичей. Лучший вид открывается на Кремль с Большого Каменного моста. И хотя столица России Петербург — наиболее торжественные события освящаются в Кремле. Коронования — в Успенском соборе, свадьбы в Благовещенском, а похороны в Архангельском соборе. Во всех этих соборах даже летом холодно и всегда темно, а лики святых все одинаковы от Петербурга и до Каира. Церковные песнопения православной церкви — это греческие песнопения, переделанные на русский лад итальянскими композиторами только в конце 18 столетия.

Москва — это крупнейший промышленный центр России. В Москве около 200 только шёлковых фабрик. Москва — это конечный пункт Великого Шёлкового Пути из Китая, и когда будет построено больше железных дорог, то Москва станет центральным торговым узлом между Европой и Азией.

Hotel Dusaux» нам оказался не по карману, поэтому мы остановились в доме Mr.Billot прямо рядом с Кремлём. Хозяин представился швейцарцем. Он жил где то за городом, на ночь уезжал туда, а утром возвращался с выстиранным постельным бельём для постояльцев. Постояльцы были самые разные иностранцы: австриец из Тироля, еврей представлявшийся венгром, который долго жил в Америке как политический беженец, немец из Нюрнберга, итальянец.

Около стен Кремля располагался Большой Крытый Базар, разбитый на сектора. Для нас не было ничего интереснее ювелирных прилавков, которые светились от кристаллов и драгоценных камней Сибири и Индии.

По воскресеньям на улицах проводятся ярмарки — это для беднейших классов общества, когда на грубо сколоченных прилавках или ковриках прямо на земле везде продаётся любой мусор. Надо только внимательно ходить по этим ярмаркам, чтобы не касаться местного народа, иначе подцепишь и принесёшь в одежде вшей или блох, которые так с них и прыгают.

Не моются русские минимум с лета до лета. Более того, такое впечатление, что русские не снимают одежды даже на ночь. Так что можете себе представить запах, который они источают! И церковь не распространяет в России санитарию и гигиену. Масса народу на улицах, которые, видимо, вообще не моются никогда.

Множество чайных на улицах с их официантами в белых фартуках появились на улицах Москвы совсем недавно и сразу стали очень популярны, до середины столетия чай — это был напиток исключительно благородных классов, потому что весь чай в России импортирован из восточных стран и дорог. Самый лучший чай здесь стоит 10 рублей за фунт (450 гр.) — для простого народа бешеные деньги. Русские пьют чай с лимоном — это их национальная особенность. В чайных масса народу всех классов — от купцов до солдат — обсуждают свои дела. Зимой горячий чай на улицах Москвы продаётся как лимонад летом, то есть везде. Русские если используют сахар, — они не растворяют его, а мелко откусывают от куска, потому что сахар, который они делают из сахарной свёклы, продаётся твёрдыми кусками и дорог (1 рубль за фунт — 450 гр).

В Москве много татар, которые если из низших классов, то работают в основном как кучера и слуги, потому что татары как мусульмане зарекомендовали себя как очень честные люди. Однако мечеть в Москве только одна на окраине города. Ещё больше помесей татар и русских (славян).

Улицы Москвы различной ширины, извилистые и выложены камнями, и здания на них самой разной архитектуры. Всё в кучу: церкви, дворцы аристократии и жёлто-розовой побелки жилища простолюдинов. И куда бы ты не посмотрел в Москве, везде увидишь красочный вид куполов, а то и сам Кремль! На улицах Москвы кого только не увидишь — князья рассекают улицу в своих экипажах. В чёрной задраенной карете едет Митрополит! Купцы носятся на своих дрожках. Крестьяне в шароварах заткнутыми в сапоги или просто перевязанными верёвочками внизу штанинами и в лаптях — сопровождают телеги с брёвнами или дровами. На шаровары у них перевязанная верёвочкой рубаха навыпуск, и сверху грубая овечья дублёнка (тулуп).

Уличные торговцы носят по улицам большие вёдра с солёными огурцами, которые продаются поштучно и едятся русскими на чёрный хлеб как бутерброд. Везде видны на улицах негнущиеся в своих униформах солдаты. Уличная толпа очень пёстра и расово: татары, цыгане, персы, евреи, — это приятное разнообразие от унылого вида одних бледных русских. Интересно, что благородные русские мужчины гораздо более приятны, чем женщины. Много красивых мужских лиц. Я думаю, что и красивых женщин тоже много, но их редко увидишь на улицах, на рынке или в церкви. Я видела пару аристократок, так это какие-то неземные создания лилиевой комплекции с голубыми глазами и белокурыми волосами. А простых женщин по внешнему виду не отличишь от простых мужчин, так что встретив на улице, вряд ли отгадаешь, кто перед тобой — Иван или Надя.

На улице как калейдоскоп меняются самые разнообразные картины. Вот конные офицеры полиции с солдатами везут на высокой повозке уголовника — возят 3 дня по улицам на обозрение перед отправкой в Сибирь. Грустное зрелище, но не забывайте что в России нет смертной казни через повешение, как это очень часто практикуется у нас в Америке. И в России за последние 100 лет казнено всего лишь несколько человек и то только за государственную измену и терроризм.

Россия — страна колоколов. Самый большой в Кремле — Колокольня Ивана Великого, но колокольни на каждом шагу — и все звонят. Представьте сколько церквей и все с колокольнями! Церкви — это наиболее привлекательный момент унылого ландшафта северной России, и чем богаче община, тем больше колоколов она себе покупает. Это дело чести! А когда колоколен много, как в Москве, и все они начинают звонить — это что-то! Весь воздух звенит!

На следующий день ранним утром мы загрузились в большой пароход. Палуба была заполнена солдатами, которых куда-то везли, и татарами, которые развалились на кожаных рулонах. Низкие берега немного чередовались с небольшими утёсами, покрытыми деревьями, но чаще река, которая становилась всё шире, вообще не позволяла увидеть что-либо на берегу. Иногда появлялись верхушки церквей, и тогда русские начинали лихорадочно креститься, а татары впадали в ещё большую спячку.

Когда мы проплывали деревни крепостных крестьян — это всегда один и тот же вид, который мы видели и из окна поезда Петербург — Москва. Это были произвольно разбросанные покосившиеся серые сараи без каких то растений вокруг них, хотя поодаль мог виднеться сосновый лес.

Жизнь в этих бревенчатых сараях была видна насквозь. Мох между брёвен, соломенная крыша, дырка в потолке для дыма, земляной пол; каменная печка — признак зажиточности, чаще открытый огонь. Деревянный ящик в качестве сундука, почти полное отсутствие окон ввиду невозможности достать стекло, грубые стол и скамьи, вытесанные топором, такие же деревянные миски и ложки и почти полное отсутствие железных вещей ввиду их дефицита и дороговизны. Поэтому крестьянские избы не запираются на замки.

Вообще изба русского крестьянина — это одновременно и хлев для домашних животных, потому что полы земляные, крыша одна, и животные отделены от людей в избе только деревянной перегородкой. Испражняются люди зимой в избе в деревянное ведро, а скот — как обычно. Вонища дикая! То есть русская изба — это тот же вигвам индейцев или юрта кочевников, только из брёвен.

Зимой, когда светло только 8 часов в день, русские вообще спят почти круглосуточно и зачинают детей, поскольку свечи ещё недоступны простым крестьянам и они освещают свои жилища лучинами, что чрезвычайно огнеопасно, и то что избы горят — это обычное явление и народ гибнет во множестве. Но самих крестьян такие условия их существования не смущают. Испокон веков так, раньше жили ещё хуже, поэтому на Руси крестьяне пренебрежительно называются «холопы» или «смерды». Одеты они в мешковину и овечьи шкуры, а на ногах носят плетёнки, которые называются «лапти». То есть одеты и обуты русские крестьяне в то что могут сшить или сделать сами. Купить одежду или обувь или вообще что либо они не могут.

Крестьяне имеют пословицу «был бы хлеб и ладно!» Едят они овёс, капустный суп, иногда хлеб. Дары природы по сезону. У крестьян нет рыболовных крючков, и ловят они рыбу самодельными сетями, сделанными из растительного материала."

Эдна Дин Проктор. "Путешествие в Россию", 1872
Страницы: 1 ... 6 7 [8]  Все | Наверх↑

« предыдущая тема следующая тема »
Перейти в: