Psytribe — это открытое сообщество любителей музыки psychedelic trance, goa и chill-out. Мы посещаем тематические мероприятия и общаемся о культуре нового времени.

Стихи

Nirmala 21.06.2006, 21:22 361768 1782

Предлагается постить в этот топик всеразличнейшие стихотворения... свеженайденные, старые любимые, особо зацепившие....свои и чужие...лю-бы-е!
состряпаем стихомиксик?  ;)
Лучше по одному стишку, но чтоб в точку!  :rolleyes:

Автор: Nirmala

21.06.2006, 21:22 | Последнее редактирование: 23.06.2009, 16:04

0 Пользователей и 3 Гостей просматривают эту тему.

Расскажи друзьям!



Страниц: 1 ... 86 87 [88] 89 90

Комментарии:

Онлайн stanislawski

Мужской местный
Когда бутылку подношу к губам,
чтоб чисто выпить, похмелиться чисто,
я становлюсь похожим на горниста
из гипса, что стояли тут и там
по разным пионерским лагерям,
где по ночам — рассказы про садистов,
куренье,
       чтенье «Графов Монте-Кристов»...
Куда теперь девать весь этот хлам,
всё это детство с муками и кровью
из носу, чёрт-те знает чьё
лицо с надломленною бровью,
вонзённое в перила лезвиё,
всё это обделённое любовью,
всё это одиночество моё?

Онлайн Ulissa

Женский местный
за моей кромешной, титановой, ледяной обидой на мир
происходили монастыри и скалы, тонкий хлопок и кашемир,
водопады с радугой в мелких брызгах, и вкус бирьяни,
и в лепёшке теста горячий сыр

белое, как таджмахальский мрамор, и чёрное, как каджал,
месяц как заточенная монета, что режет бархат со звёздами, кошачий коготь или кинжал,
сумерки, напоенные улуном, земля, трепещущая от зноя,
везде, куда бы ни приезжал

запах тёртой кожи, прохлада кёрда, слюда и медь,
отзвук дальнего пения, невозвратимый впредь,
и мои насмешливые сокамерники и братья,
уже начинающие стареть

как я умудрялась глядеть сквозь это и продолжать сидеть взаперти,
вместо того, чтобы просто выбраться и уйти
и стать только тем, что ветер исследует как преграду,
лёгкими ладонями, по пути.

Онлайн _D9_

А если судорог медузы,
Зажатой в царственной руке,
Слабее каменные узы,
Почиющие на реке?
 
И ты, вершитель, не насытить
Туман цветами чугуна —
Дремотный дым, болотный китеж,
С балтийского подъятый дна?
 
Лети, лети на темном звере,
Наездник с бешеным лицом:
Уже вскипает левый берег
Зимнедворцовым багрецом.
 
И вопль медузы—над тобою:
Из паволоки синевы
За петропавловской пальбою
Сердцебиение Невы.
 
16 июня 1914

Онлайн Ulissa

Женский местный
Яблочный Спас в Донецке.
Теплый, медово-детский,
Горький, полынноокий
Август стоит глубокий.
В небе светло, хоть поздно.
Яблоки или звезды?
Что там, в ветвях, творится –
Яблоки или птицы?
В слух обратится сад:
Гром или всё же град?
Где-то шумят, моля
О ясности, тополя.
Гулко молчат поля.
«Это моя земля», –
Думаешь ты негромко,
Сад говорит в ответ:
Место, где жил ребенком,
Где похоронен дед,
Где тяжела вода,
Будет болеть всегда.
Ну, а теперь – иди.

Господи, Господи!
Ты его сохрани,
Город среди равнин.

Он жив на грани – от договора до приговора.
И такой простор, что куда ни глянь, да куда ни кинь –
Тут тебе и немеркнущий свет с Фавора,
И железная саранча, и звезда Полынь.


она же

velsa, Донецк

Онлайн Магвай

Мужской местный
Я думал - ты всесильный божище,
а ты недоучка, крохотный божик.
Видишь, я нагибаюсь,
из-за голенища
достаю сапожный ножик.
Крыластые прохвосты!
Жмитесь в раю!
Ерошьте пёрышки в испуганной тряске!
Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою
отсюда до Аляски

Онлайн k°c†я

Psytribe
Владимир Маяковский
«Кто есть бляди»


Не те
бляди,
что хлеба
ради
спереди
и сзади
дают нам
ебти,
Бог их прости!
А те бляди -
лгущие,
деньги
сосущие,
еть
не дающие -
вот бляди
сущие,
мать их ети!


Онлайн Ulissa

Женский местный
Френсису несколько лет за двадцать,
он симпатичен и вечно пьян.
Любит с иголочки одеваться,
жаждет уехать за океан.
Френсис не знает ни в чем границы:
девочки, покер и алкоголь…
Френсис оказывается в больнице: недомоганье, одышка, боль.
Доктор оценивает цвет кожи, меряет пульс на запястье руки, слушает легкие, сердце тоже, смотрит на ногти и на белки. Доктор вздыхает: «Какая жалость!». Френсису ясно, он не дурак, в общем, недолго ему осталось – там то ли сифилис, то ли рак.
Месяца три, может, пять – не боле. Если на море – возможно, шесть. Скоро придется ему от боли что–нибудь вкалывать или есть. Френсис кивает, берет бумажку с мелко расписанною бедой. Доктор за дверью вздыхает тяжко – жаль пациента, такой молодой!

Вот и начало житейской драме. Лишь заплатив за визит врачу, Френсис с улыбкой приходит к маме: «Мама, я мир увидать хочу. Лоск городской надоел мне слишком, мне бы в Камбоджу, Вьетнам, Непал… Мам, ты же помнишь, еще мальчишкой о путешествиях я мечтал».
Мама седая, вздохнув украдкой, смотрит на Френсиса сквозь лорнет: «Милый, конечно же, все в порядке, ну, поезжай, почему бы нет! Я ежедневно молиться буду, Френсис, сынок ненаглядный мой, не забывай мне писать оттуда, и возвращайся скорей домой».
Дав обещание старой маме письма писать много–много лет, Френсис берет саквояж с вещами и на корабль берет билет. Матушка пусть не узнает горя, думает Френсис, на борт взойдя.
Время уходит. Корабль в море, над головой пелена дождя.
За океаном – навеки лето. Чтоб избежать суеты мирской, Френсис себе дом снимает где–то, где шум прибоя и бриз морской. Вот, вытирая виски от влаги, сев на веранде за стол–бюро, он достает чистый лист бумаги, также чернильницу и перо. Приступы боли скрутили снова. Ночью, видать, не заснет совсем. «Матушка, здравствуй. Жива? Здорова? Я как обычно – доволен всем».
Ночью от боли и впрямь не спится. Френсис, накинув халат, встает, снова пьет воду – и пишет письма, пишет на множество лет вперед. Про путешествия, горы, страны, встречи, разлуки и города, вкус молока, аромат шафрана… Просто и весело. Как всегда.
Матушка, письма читая, плачет, слезы по белым текут листам: «Френсис, родной, мой любимый мальчик, как хорошо, что ты счастлив там». Он от инъекций давно зависим, адская боль – покидать постель. Но ежедневно – по десять писем, десять историй на пять недель. Почерк неровный – от боли жуткой: «Мама, прости, нас трясет в пути!». Письма заканчивать нужно шуткой; «я здесь женился опять почти»!
На берегу океана волны ловят с текущий с небес муссон. Френсису больше не будет больно, Френсис глядит свой последний сон, в саван укутан, обряжен в робу… Пахнет сандал за его спиной. Местный священник читает гробу тихо напутствие в мир иной.
Смуглый слуга–азиат по средам, также по пятницам в два часа носит на почту конверты с бредом, сотни рассказов от мертвеца. А через год – никуда не деться, старость не радость, как говорят, мать умерла – прихватило сердце.
Годы идут. Много лет подряд письма плывут из–за океана, словно надежда еще жива.
В сумке несет почтальон исправно
от никого никому слова.

Онлайн stanislawski

Мужской местный
Не во гневе, а так, между прочим
наблюдавший средь белого дня,
когда в ватниках трое рабочих
подмолотами били меня.
И тогда не исполнивший в сквере,
где искал я забвенья в вине,
чтобы эти милиционеры
стали не наяву, а во сне.
Это ладно, всё это детали,
одного не прощу тебе, ты,
блин, молчал, когда девки бросали
и когда умирали цветы.
Не мешающий спиться, разбиться,
с голым торсом спуститься во мрак,
подвернувшийся под руку птица,
не хранитель мой ангел, а так.
Наблюдаешь за мною с сомненьем,
ходишь рядом, урчишь у плеча,
клюв повесив, по лужам осенним
одинокие крылья влача.

Онлайн Ulissa

Женский местный
как твои дети? учишь ли ты их магии?
тому, что ветра бывают разноцветные,
что время - не чёрточки на бумаге,
а что-то живое и драгоценное.
тому, что город твой хранит такие тайны,
о которых не рассказывают в школах, и
как историю земли читают не по учебникам, а вот по этим всполохам.

(Into It)

Онлайн Ulissa

Женский местный
Подходят на перемене: привет, малыш.
Скажи-ка, какой рукой ты пишешь и ешь?
Он будет врать, они почувствуют ложь.
У одного из них за спиной калаш.
Один просто в штатском, и пара ещё святош.
Ну что же ты врешь, малыш,
что же ты нам врешь?
Не нужно бояться, просто завтра зайдешь,
получишь звезду, и ещё ты теперь сидишь
в отдельном классе, вам отдали гараж.
Я, например, амбидекстр, не наш, не ваш.
На глаз и не отличишь.
Левой держу карандаш,
правой бросаю нож.
Никто на меня не похож,
ни сын и ни внук – потому что я одинок.
Мне не страшно будет надеть
отличительный знак.


Дана Сидерос

Онлайн UNMEN

организатор

Онлайн kazenniy

Мужской местный
Ей было двенадцать, тринадцать - ему.
Им бы дружить всегда.
Но люди понять не могли: почему
Такая у них вражда?!

Он звал ее Бомбою и весной
Обстреливал снегом талым.
Она в ответ его Сатаной,
Скелетом и Зубоскалом.

Когда он стекло мячом разбивал,
Она его уличала.
А он ей на косы жуков сажал,
Совал ей лягушек и хохотал,
Когда она верещала.

Ей было пятнадцать, шестнадцать - ему,
Но он не менялся никак.
И все уже знали давно, почему
Он ей не сосед, а враг.

Он Бомбой ее по-прежнему звал,
Вгонял насмешками в дрожь.
И только снегом уже не швырял
И диких не корчил рож.

Выйдет порой из подъезда она,
Привычно глянет на крышу,
Где свист, где турманов кружит волна,
И даже сморщится:- У, Сатана!
Как я тебя ненавижу!

А если праздник приходит в дом,
Она нет-нет и шепнет за столом:
- Ах, как это славно, право, что он
К нам в гости не приглашен!

И мама, ставя на стол пироги,
Скажет дочке своей:
- Конечно! Ведь мы приглашаем друзей,
Зачем нам твои враги?!

Ей девятнадцать. Двадцать - ему.
Они студенты уже.
Но тот же холод на их этаже,
Недругам мир ни к чему.

Теперь он Бомбой ее не звал,
Не корчил, как в детстве, рожи,
А тетей Химией величал,
И тетей Колбою тоже.

Она же, гневом своим полна,
Привычкам не изменяла:
И так же сердилась:- У, Сатана! -
И так же его презирала.

Был вечер, и пахло в садах весной.
Дрожала звезда, мигая...
Шел паренек с девчонкой одной,
Домой ее провожая.

Он не был с ней даже знаком почти,
Просто шумел карнавал,
Просто было им по пути,
Девчонка боялась домой идти,
И он ее провожал.

Потом, когда в полночь взошла луна,
Свистя, возвращался назад.
И вдруг возле дома:- Стой, Сатана!
Стой, тебе говорят!

Все ясно, все ясно! Так вот ты какой?
Значит, встречаешься с ней?!
С какой-то фитюлькой, пустой, дрянной!
Не смей! Ты слышишь? Не смей!

Даже не спрашивай почему! -
Сердито шагнула ближе
И вдруг, заплакав, прижалась к нему:
- Мой! Не отдам, не отдам никому!
Как я тебя ненавижу!

Эдуард Асадов.

Онлайн Магвай

Мужской местный
Головою тряся,
на расписание смотрит:
Микасе, Касуга, Киото,
Авадза, Инамидзума,
и дальняя бухта Таго.
Что ж? С таким же отчаяньем
смотрел он и раньше и видел:
Рябово, Ржевка, Грива,
Пискаревка, Всеволжск
и дальняя Петрокрепость.

Ледяные, злые перроны.

Онлайн Ulissa

Женский местный
26.01.2017, 21:40 | Правка: 27.04.2017, 22:57
Из пасти льва
струя не журчит и не слышно рыка.
Гиацинты цветут. Ни свистка, ни крика.
Никаких голосов. Неподвижна листва.
И чужда обстановка сия для столь грозного лика,
и нова.
Пересохли уста,
и гортань проржавела: металл не вечен.
Просто кем-нибудь наглухо кран заверчен,
хоронящийся в кущах, в конце хвоста,
и крапива опутала вентиль. Спускается вечер;
из куста
сонм теней
выбегает к фонтану, как львы из чащи.
Окружают сородича, спящего в центре чаши,
перепрыгнув барьер, начинают носиться в ней,
лижут лапы и морду вождя своего. И чем чаще,
тем темней
грозный облик. И вот
наконец он сливается с ними и резко
оживает и прыгает вниз. И все общество резво
убегает во тьму. Небосвод
прячет звезды за тучу, и мыслящий трезво
назовет
похищенье вождя
- так как первые капли блестят на скамейке -
назовет похищенье вождя приближеньем дождя.
Дождь спускает на землю косые линейки,
строя в воздухе сеть или клетку для львиной семейки
без узла и гвоздя.
Теплый
дождь
моросит.
Как и льву, им гортань не остудишь.
Ты не будешь любим и забыт не будешь.
И тебя в поздний час из земли воскресит,
если чудищем был ты, компания чудищ.
Разгласит
твой побег
дождь и снег.
И, не склонный к простуде,
все равно ты вернешься в сей мир на ночлег.
Ибо нет одиночества больше, чем память о чуде
Так в тюрьму возвращаются в ней побывавшие люди,
и голубки - в ковчег.

Онлайн kazenniy

Мужской местный
Самодурица-властунья кажным утром, с пробудунья, принималась, словно тать, отражалище пытать:
- Я ли всех фемин милее? Я ли шеей их длиннее? Девяностее бедром? Мой грудистее объем? Я ли талией осиной в горле кость любой фемине?
Отражалище ей бает:
- Красотнее не бывает. Чтоб мне трескнуть, если сбрёх. Поверхнухой об пол грох. Да не будь я лишь зерцало, будь самцовое начало - я бы грезил лишь тобой и твоею либидой!
Вот властунья раздовольна, вся игрива и фривольна. И властун при ней, как сыр - масло млечно прёт из дыр. А под каждою фрамугой, пряча похоть под кольчугой, заводные принцуны возбудливые псалмы самодурице складают, литры мускуса теряют, морося на брудершафт ботанический ландшафт.
Но однажды гаджет дерзкий рекнул тоном слухомерзким:
- Все, сверзайся с пьедестала. Дщерь тебя общеголяла. Выпуклее фурнитурой и феминнее натурой. Возбуждюча и манлива, как первач из чернослива! Токмо опытом причинным - верхоёрзаньем мужчинным - не сравнится дщерь с тобой. Не дозрела либидой.
Разслезивилась властунья, зажальчилась отражунью:
- Обскакал меня приплод? Ах, подкрался многогод... Мордолик теперь не мил - неувидно наступил грозной ластой на кадык косметический кирдык. Ах, пора ли на ночлег в абсистенцевый ковчег?
Отражалище темняет и властунью утешает:
- Откажись от вздум могильных. На, вот, яблок молодильных. Мне прислал их кот-баюн, генетический колдун. Кажны сутки, на заре, дщери втюхивай пюре и узришь - за чирик дён лютый ворог побеждён. Мы загоним твой приплод в глубь околоплодных вод, на исчезнь заговорим и бесследно растворим!
Самодурица кивает и гостинец принимает. Знычет борзо под корсет и скользяет в кабинет. Там, во мраке безпомешья, подвигняется успешно раздавлять в пюре плоды. Стопкой огненной воды закиднулась для смельцы и под винные парцы обзадачилась мыслёй - а не схрупкать ли самой? Чем травить от плоти плоть, отчего б не забороть самоличный многогод?
И властунья хряпчет плод!
Вот в желудник понеслась колдовская биомась. И с разгонку рязво скок прямо в желудновый сок. Разливнякнулся оттель генетический коктейль. Забурнил, завсклокотил - и властунью изменил. Зашелкнявил шевелюру. Обезжиридел фигуру. Разморщинил, натягнул кожну ткань от ух до скул.
Ах, колдунская промать! Эх, властунью не узнать! Стала звечно молодой... синтетической овцой.
Да, по поводу морали. Не вспонятилось едва ли уважомым читунам - всяку каку мы не ам! Нет доверия починцу генетических злочинцев - ведь природную красню враз изводит на корню генетический продукт!
(С)kurtuazij

Онлайн Магвай

Мужской местный
Простите
меня,
товарищ Костров,
с присущей
душевной ширью,
что часть
на Париж отпущенных строф
на лирику
я
растранжирю.
Представьте:
входит
красавица в зал,
в меха
и бусы оправленная.
Я
эту красавицу взял
и сказал:
- правильно сказал
или неправильно? -
Я, товарищ,-
из России,
знаменит в своей стране я,
я видал
девиц красивей,
я видал
девиц стройнее.
Девушкам
поэты любы.
Я ж умен
и голосист,
заговариваю зубы -
только
слушать согласись.
Не поймать меня
на дряни,
на прохожей
паре чувств.
Я ж
навек
любовью ранен -
еле-еле волочусь.
Мне
любовь
не свадьбой мерить:
разлюбила -
уплыла.
Мне, товарищ,
в высшей мере
наплевать
на купола.
Что ж в подробности вдаваться,
шутки бросьте-ка,
мне ж, красавица,
не двадцать,-
тридцать...
с хвостиком.
Любовь
не в том,
чтоб кипеть крутей,
не в том,
что жгут угольями,
а в том,
что встает за горами грудей
над
волосами-джунглями.
Любить -
это значит:
в глубь двора
вбежать
и до ночи грачьей,
блестя топором,
рубить дрова,
силой
своей
играючи.
Любить -
это с простынь,
бессоннницей
рваных,
срываться,
ревнуя к Копернику,
его,
a не мужа Марьи Иванны,
считая
своим
соперником.
Нам
любовь
не рай да кущи,
нам
любовь
гудит про то,
что опять
в работу пущен
сердца
выстывший мотор.
Вы
к Москве
порвали нить.
Годы -
расстояние.
Как бы
вам бы
объяснить
это состояние?
На земле
огней - до неба...
В синем небе
звезд -
до черта.
Если бы я
поэтом не был,
я б
стал бы
звездочетом.
Подымает площадь шум,
экипажи движутся,
я хожу,
стишки пишу
в записную книжицу.
Мчат
авто
по улице,
а не свалят наземь.
Понимают
умницы:
человек -
в экстазе.
Сонм видений
и идей
полон
до крышки.
Тут бы
и у медведей
выросли бы крылышки.
И вот
с какой-то
грошовой столовой,
когда
докипело это,
из зева
до звезд
взвивается слово
золоторожденной кометой.
Распластан
хвост
небесам на треть,
блестит
и горит оперенье его,
чтоб двум влюбленным
на звезды смотреть
их ихней
беседки сиреневой.
Чтоб подымать,
и вести,
и влечь,
которые глазом ослабли.
Чтоб вражьи
головы
спиливать с плеч
хвостатой
сияющей саблей.
Себя
до последнего стука в груди,
как на свидание,
простаивая,
прислушиваюсь:
любовь загудит -
человеческая,
простая.
Ураган,
огонь,
вода
подступают в ропоте.
Кто
сумеет совладать?
Можете?
Попробуйте....

Онлайн Ulissa

Женский местный
18.02.2017, 22:54 | Правка: 19.02.2017, 00:48
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ДЕВЯТЬСОТ ТРИНАДЦАТЫЙ ГОД
Петербургская повесть

                       Di rider finiral
                       Pria dell aurora.
                                    Don Giovanni

Глава первая

                        Новогодний праздник длится пышно,
                        Влажны стебли новогодних роз.
                                                                        А.Ахматова

                        С Татьяной нам не ворожить...
                                                                  Пушкин

Новогодний вечер. Фонтанный Дом. К автору, вместо того, кого ждали, приходят тени из тринадцатого года под видом ряженых. Белый зеркальный зал. Лирическое отступление — «Гость из будущего». Маскарад.

Поэт. Призрак.

Я зажгла заветные свечи,
      Чтобы этот светился вечер,
            И с тобою, ко мне не пришедшим,
                  Сорок первый встречаю год.
                        Но...
Господняя сила с нами!
      В хрустале утонуло пламя,
            «И вино, как отрава жжет»".
Это всплески жесткой беседы,
      Когда все воскресают бреды,
            А часы все еще не бьют...
Нету меры моей тревоге,
      Я сама, как тень на пороге,
            Стерегу последний уют.
И я слышу звонок протяжный,
      И я чувствую холод влажный,
            Каменею, стыну, горю...
И, как будто припомнив что-то,
      Повернусь вполоборота,
            Тихим голосом говорю:
«Вы ошиблись: Венеция дожей —
      Это рядом... Но маски в прихожей
            И плащи, и жезлы, и венцы
Вам сегодня придется оставить,
      Вас я вздумала нынче прославить,
            Новогодние сорванцы!»
Этот Фаустом, тот Дон Жуаном,
      Дапертутто, Иоканааном,
            Самый скромный — северным Гланом,
                  Иль убийцею Дорианом,
                        И все шепчут своим дианам
                              Твердо выученный урок.
А для них расступились стены,
      Вспыхнул свет, завыли сирены,
            И как купол вспух потолок.
Я не то что боюсь огласки...
      Что мне Гамлетовы подвязки,
            Что мне вихрь Саломеиной пляски,
                  Что мне поступь Железной Маски,
                        Я еще пожелезней тех...
И чья очередь испугаться,
      Отшатнуться, отпрянуть, сдаться
            И замаливать давний грех?
                  Ясно все:
Не ко мне, так к кому же?
      Не для них здесь готовился ужин,
            И не им со мной по пути.
Хвост запрятал под фалды фрака...
      Как он хром и изящен...
                                                Однако
            Я надеюсь, Владыку Мрака
                  Вы не смели сюда ввести?
Маска это, череп, лицо ли —
      Выражение скорбной боли,
            Что лишь Гойя сумел передать.
Общий баловень и насмешник —
      Перед ним самый смрадный грешник —
            Воплощенная благодать...
Веселиться — так веселиться,
      Только как же могло случиться,
            Что одна я из них жива?
Завтра утро меня разбудит,
      И никто меня не осудит,
            И в лицо мне смеяться будет
                  Заоконная синева.
Но мне страшно: войду сама я,
      Кружевную шаль не снимая,
            Улыбнусь всем и замолчу.
С той, какою была когда-то
      В ожерелье черных агатов
            До долины Иосафата,
                  Снова встретиться не хочу...
Не последние ль близки сроки?..
      Я забыла ваши уроки,
            Краснобаи и лжепророки! —
                  Но меня не забыли вы.
Как в прошедшем грядущее зреет,
      Так в грядущем прошлое тлеет —
            Страшный праздник мертвой листвы.
Б
Е
Л
Ы
Й

З
А
Л

Звук шагов, тех, которых нету,
По сияющему паркету
И сигары синий дымок.
И во всех зеркалах отразился
Человек, что не появился
И проникнуть в тот зал не мог.
Он не лучше других и не хуже,
Но не веет летейской стужей,
И в руке его теплота.
Гость из будущего! — Неужели
Он придет ко мне в самом деле,
Повернув налево с моста?

С детства ряженых я боялась,
      Мне всегда почему-то казалось,
            Что какая-то лишняя тень
Среди них «б е з  л и ц а  и  н а з в а н ь я»
      Затесалась...
                              Откроем собранье
            В новогодний торжественный день!
Ту полночную гофманиану
      Разглашать я по свету не стану
            И других бы просила...
                                                      Постой,
Ты как будто не значишься в списках,
      В калиострах, магах, лизисках,
            Полосатой наряжен верстой, —
Размалеван пестро и грубо —
      Ты ...
            ровесник Мамврийского дуба,
                  Вековой собеседник луны.
Не обманут притворные стоны,
      Ты железные пишешь законы,
            Хаммураби, ликурги, солоны
                  У тебя поучиться должны.
Существо это странного нрава.
      Он не ждет, чтоб подагра и слава
            Впопыхах усадили его
                  В юбилейные пышные кресла,
                              А несет по цветущему вереску,
                                          По пустыням свое торжество.
И ни в чем неповинен: не в этом,
      Ни в другом и ни в третьем...
                                                            Поэтам
            Вообще не пристали грехи.
Проплясать пред Ковчегом Завета
      Или сгинуть!..
                              Да что там! Про это
            Лучше их рассказали стихи.
Крик петуший нам только снится,
      За окошком Нева дымится,
            Ночь бездонна и длится, длится —
                  Петербургская чертовня...
В черном небе звезды не видно,
      Гибель где-то здесь, очевидно,
            Но беспечна, пряна, бесстыдна
                  Маскарадная болтовня...
Крик:
            «Героя на авансцену!»
      Не волнуйтесь: дылде на смену
            Непременно выйдет сейчас
                  И споет о священной мести...
Что ж вы все убегаете вместе,
      Словно каждый нашел по невесте,
            Оставляя с глазу на глаз
Меня в сумраке с черной рамой,
      Из которой глядит тот самый,
            Ставший наигорчайшей драмой
                        И еще не оплаканный час?
    
Это все наплывает не сразу.
Как одну музыкальную фразу,
Слышу шепот: «Прощай! Пора!
Я оставлю тебя живою,
Но ты будешь моей вдовою,
Ты — Голубка, солнце, сестра!»
На площадке две слитые тени...
После — лестницы плоской ступени,
Вопль: «Не надо!» и в отдаленье
Чистый голос:
                            «Я к смерти готов».


Факелы гаснут, потолок опускается. Белый (зеркальный) зал снова делается комнатой автора. Слова из мрака:

Смерти нет — это всем известно,
      Повторять это стало пресно,
            А что есть — пусть расскажут мне.
Кто стучится?
                        Ведь всех впустили.
      Это гость зазеркальный? Или
            То, что вдруг мелькнуло в окне...
Шутки ль месяца молодого,
      Или вправду там кто-то снова
            Между печкой и шкафом стоит?
Бледен лоб и глаза открыты...
      Значит, хрупки могильные плиты,
            Значит, мягче воска гранит...
Вздор, вздор, вздор! — От такого вздора
      Я седою сделаюсь скоро
            Или стану совсем другой.
Что ты манишь меня рукою?!
                                            За одну минуту покоя
                                            Я посмертный отдам покой.

ЧЕРЕЗ ПЛОЩАДКУ
Интермедия


Где-то вокруг этого места («...но беспечна, пряна, бесстыдна маскарадная болтовня...») бродили еще такие строки, но я не пустила их в основной текст:

«Уверяю, это не ново...
      Вы дитя, синьор Казанова...»
            «На Исакьевской ровно в шесть...»
«Как-нибудь побредем по мраку,
      Мы отсюда еще в "Собаку"...»
            «Вы отсюда куда?» —
                                                «Бог весть!»
Санчо Пансы и Дон-Кихоты
      И увы, содомские Лоты
            Смертоносный пробуют сок,
Афродиты возникли из пены,
      Шевельнулись в стекле Елены,
            И безумья близится срок.
И опять из фонтанного грота,
      Где любовная стонет дремота,
            Через призрачные ворота
                  И мохнатый и рыжий кто-то
                        Козлоногую приволок.
Всех наряднее и всех выше,
      Хоть не видит она и не слышит —
            Не клянет, не молит, не дышит,
                  Голова madame de Lamballe,
А смиренница и красотка,
      Ты, что козью пляшешь чечетку,
            Снова гулишь томно и кротко:
                  "Que me veut mon Prince Carnaval?"

И в то же время в глубине залы, сцены, ада или на вершине гетевского Брокена появляется  О н а  же (а может быть — ее тень):

Как копытца, топочут сапожки,
      Как бубенчик, звенят сережки,
            В бледных локонах злые рожки,
                  Окаянной пляской пьяна, —
Словно с вазы чернофигурной
      Прибежала к волне лазурной
            Так парадно обнажена.
А за ней в шинели и каске
      Ты, вошедший сюда без маски,
            Ты, Иванушка древней сказки,
                  Что тебя сегодня томит?
Сколько горечи в каждом слове,
      Сколько мрака в твоей любови,
            И зачем эта струйка крови
                  Бередит лепесток ланит?


***

 
    
Анна Ахматова. Поэма без героя

Глава вторая

                                 Ты сладострастней, ты телесней
                                 Живых, блистательная тень!

                                                              Баратынский

Спальня Героини. Горит восковая свеча. Над кроватью три портрета хозяйки дома в ролях. Справа она — Козлоногая, посредине — Путаница, слева — Портрет в тени. Одним кажется, что это Коломбина, другим — Донна Анна (из «Шагов Командора»). За мансардным окном арапчата играют в снежки. Метель. Новогодняя полночь. Путаница оживает, сходит с портрета, и ей чудится голос, который читает:

Распахнулась атласная шубка!
       Не сердись на меня, Голубка,
              Что коснусь я этого кубка:
                     Не тебя, а себя казню.
Все равно подходит расплата —
       Видишь там, за вьюгой крупчатой,
              Мейерхольдовы арапчата
                     Затевают опять возню?
А вокруг старый город Питер,
       Что народу бока повытер
              (Как тогда народ говорил), —
В гривах, в сбруях, в мучных обозах,
       В размалеванных чайных розах
              И под тучей вороньих крыл.
Но летит, улыбаясь мнимо,
       Над Маринскою сценой prima,
              Ты — наш лебедь непостижимый,
                     И острит опоздавший сноб.
Звук оркестра, как с того света,
       (Тень чего-то мелькнула где-то),
              Не предчувствием ли рассвета
                     По рядам пробежал озноб?
И опять тот голос знакомый,
       Будто эхо горного грома, —
              Наша слава и торжество!
Он сердца наполняет дрожью
       И несется по бездорожью
              Над страной, вскормившей его.
Сучья в иссиня-белом снеге...
       Коридор Петровских Коллегий
              Бесконечен, гулок и прям
(Что угодно может случиться,
       Но он будет упрямо сниться
              Тем, кто нынче проходит там).
До смешного близка развязка;
       Из-за ширмы Петрушкина маска,
              Вкруг костров кучерская пляска,
                     Над дворцом черно-желтый стяг...
Все уже на местах, кто надо;
       Пятым актом из Летнего сада
               Пахнет... Призрак цусимского ада
                     Тут же. — Пьяный поет моряк...

Как парадно звенят полозья
       И волочится полость козья...
              Мимо, тени! — Он там один.
На стене его твердый профиль.
       Гавриил или Мефистофель
              Твой, красавица, паладин?
Демон сам с улыбкой Тамары,
       Но такие таятся чары
              В этом страшном, дымном лице:
Плоть, почти что ставшая духом,
       И античный локон над ухом —
              Все таинственно в пришлеце.
Это он в переполненном зале
       Слал ту черную розу в бокале,
              Или все это было сном?
С мертвым сердем и мертвым взором
       Он ли встретился с Командором,
              В тот пробравшись проклятый дом?
И его поведано словом,
       Как вы были в пространстве новом,
              Как вне времени были вы, —
И в каких хрусталях полярных
       И в каких сияньях янтарных
              Там, у устья Леты — Невы.
Ты сбежала сюда с портрета,
       И пустая рама до света
              На стене тебя будет ждать.
Так плясать тебе без партнера!
       Я же роль рокового хора
              На себя согласна принять.

              (На щеках твоих алые пятна;
              Шла бы ты в полотно обратно;
              Ведь сегодня такая ночь,
              Когда нужно платить по счету...
              А дурманящую дремоту
              Мне трудней, чем смерть, превозмочь.)


Ты в Россию пришла ниоткуда,
       О мое белокурое чудо,
              Коломбина десятых годов!
Что глядишь ты так смутно и зорко,
       Петербургская кукла, актерка,
              Ты — один из моих двойников.
К прочим титулам надо и этот
       Приписать. О подруга поэтов,
              Я наследница славы твоей.
Здесь под музыку дивного мэтра,
       Ленинградского дикого ветра
              И в тени заповедного кедра
                     Вижу танец придворных костей.
Оплывают венчальные свечи,
       Под фатой «поцелуйные плечи»,
              Храм гремит: «Голубица, гряди!»
Горы пармских фиалок в апреле —
       И свиданье в Мальтийской капелле,
               Как проклятье в твоей груди.
Золотого ль века виденье
       Или черное преступленье
              В грозном хаосе давних дней?
Мне ответь хоть теперь:
                                          неужели
       Ты когда-то жила в самом деле
              И топтала торцы площадей
                     Ослепительной ножкой своей?..
Дом пестрей комедьянтской фуры,
       Облупившиеся амуры
              Охраняют Венерин алтарь.
Певчих птиц не сажала в клетку,
       Спальню ты убрала как беседку,
              Деревенскую девку-соседку
                     Не узнает веселый скобарь.
В стенах лесенки скрыты витые,
       А на стенах лазурных святые —
              Полукрадено это добро...
Вся в цветах, как «Весна» Ботичелли,
       Ты друзей принимала в постели,
              И томился драгунский Пьеро, —
Всех влюбленных в тебя суеверней
       Тот, с улыбкой жертвы вечерней,
              Ты ему как стали — магнит,
Побледнев, он глядит сквозь слезы,
       Как тебе протянули розы
              И как враг его знаменит.
Твоего я не видела мужа,
       Я, к стеклу приникавшая стужа...
              Вот он, бой крепостных часов...
Ты не бойся — дома не мечу, —
       Выходи ко мне смело навстречу -
              Гороскоп твой гавно готов...

***

   
Глава третья

                         И под аркой на Галерной...
                                                        А. Ахматова

                            В Петербурге мы сойдемся снова,
                            Словно солнце мы похоронили в нем.
                                                                                    О. Мандельштам

                                   То был последний год...
                                                               М. Лозинский

Петербург 1913 года. Лирическое отступление: последнее воспоминание о Царском Селе. Ветер, не то вспоминая, не то пророчествуя, бормочет:

Были святки кострами согреты,
       И валились с мостов кареты,
              И весь траурный город плыл
По неведомому назначенью,
       По Неве иль против теченья, —
              Только прочь от своих могил.
На Галерной чернела арка,
       В Летнем тонко пела флюгарка,
              И серебряный месяц ярко
                     Над серебряным веком стыл.
Оттого, что по всем дорогам,
Оттого, что ко всем порогам
       Приближалась медленно тень,
Втеер рвал со стены афиши,
       Дым плясал вприсядку на крыше
              И кладбищем пахла сирень.
И царицей Авдотьей заклятый,
       Достоевский и бесноватый,
              Город в свой уходил туман.
И выглядывал вновь из мрака
       Старый питерщик и гуляка,
              Как пред казнью бил барабан...
И всегда в темноте морозной,
       Предвоенной, блудной и грозной,
              Жил какой-то будущий гул,
Но тогда он был слышен глуше,
       Он почти не тревожил души
              И в сугробах невских тонул.
Словно в зеркале страшной ночи
       И беснуется и не хочет
              Узнавать себя человек,
А по набережной легендарной
       Приближался не календарный —
              Настоящий Двадцатый Век.

              А теперь бы домой скорее
              Камероновой Галереей
              В ледяной таинственный сад,
              Где безмолвствуют водопады,
              Где все девять мне будут рады,
              Как бывал ты когда-то рад.
              Там за островом, там за садом
              Разве мы не встретимся взглядом
              Наших прежних ясных очей,
              Разве ты мне не скажешь снова
              Победившее смерть слово
              И разгадку жизни моей?


Глава четвертая и последняя

                                   Любовь прошла и стали ясны
                                   И близки смертные черты.
                                                                                    Вс. К.

Угол Марсова поля. Дом, построенный в начале XIX века братьями Адамини. В него будет прямое попадание авиабомбы в 1942 году. Горит высокий костер. Слышны удары колокольного звона от Спаса на Крови. На поле за метелью призрак дворцового бала. В промежутке между этими звуками говорит сама Тишина:

Кто застыл у померкших окон,
       На чьем сердце «палевый локон»,
              У кого пред глазами тьма? —
«Помогите, еще не поздно!
       Никогда ты такой морозной
              И чужою, ночь, не была!»
Ветер, полный балтийской соли,
       Бал метелей на Марсовом поле
              И невидимых звон копыт...
И безмерная в том тревога,
       Кому жить осталось немного,
              Кто лишь смерти просит у бога
                     И кто будет навек забыт.
Он за полночь под окнами бродит,
       На него беспощадно наводит
              Тусклый луч угловой фонарь, —
И дождался он. Стройная маска
       На обратном «Пути из Дамаска»
              Возвратилась домой... не одна!
Кто-то с ней «б е з  л и ц а  и  н а з в а н ь я»...
       Недвусмысленное расставанье
              Сквозь косое пламя костра
Он увидел — рухнули зданья.
       И в ответ обрывок рыданья:
              «Ты — Голубка, солнце, сестра! —
Я оставлю тебя живою,
       Но ты будешь м о е й  вдовою,
              А теперь...
                                   Прощаться пора!»

На площадке пахнет духами,
        И драгунский корнет со стихами
              И с бессмысленной смертью в груди
Позвонит, если смелости хватит...
       Он мгновенье последнее тратит,
              Чтобы славить тебя.
                                                        Гляди:
Не в проклятых Мазурских болотах,
       Не на синих Карпатских высотах...
              Он — на твой порог!
                     Поперек.
              Да простит тебя Бог!

                     (Сколько гибелей шло к поэту,
                     Глупый мальчик: он выбрал эту, —
                     Первых он не стерпел обид,
                     Он не знал, на каком пороге
                     Он стоит и какой дороги
                     Перед ним откроется вид...)


Это я — твоя старая совесть
       Разыскала сожженную повесть
              И на край подоконника
                     В доме покойника
                     Положила —
                                          и на цыпочках ушла...

Послесловие

Все в порядке: лежит поэма
И, как свойственно ей, молчит.
Ну, а вдруг как вырвется тема,
Кулаком в окно застучит, —
И откликнется издалека
На призыв этот страшный звук —
Клокотание, стон и клекот
И виденье скрещенных рук?..

***

 
    
ЧАСТЬ ВТОРАЯ

РЕШКА

                                                 ...я воды Леты пью,
                 Мне доктором запрещена унылость.
                                                                               Пушкин

                                       In my beginning is my end.
                                                                                 T.S.Eliot

Место действия — Фонтанный Дом. Время — начало января 1941 г. В окне призрак оснеженного клена. Только что пронеслась адская арлекинада тринадцатого года, разбудив безмолвие великой молчальницы-эпохи и оставив за собою тот свойственный каждому праздничному или похоронному шествию беспорядок — дым факелов, цветы на полу, навсегда потерянные священные сувениры... В печной трубе воет ветер, и в этом вое можно угадать очень глубоко и очень умело спрятанные обрывки Реквиема. О том, что мерещится в зеркалах, лучше не думать.

                                            ...жасминовый куст,
                        Где Данте шел и воздух пуст.
                                                                         Н. К.

I

Мой редактор был недоволен,
Клялся мне, что занят и болен,
Засекретил свой телефон
И ворчал: «Там три темы сразу!
Дочитав последнюю фразу,
Не поймешь, кто в кого влюблен,

II

Кто, когда и зачем встречался,
Кто погиб, и кто жив остался,
И кто автор, и кто герой, —
И к чему нам сегодня эти
Рассуждения о поэте
И каких-то призраков рой?»

III

Я ответила: «Там их трое —
Главный был наряжен верстою,
А другой как демон одет, —
Чтоб они столетьям достались,
Их стихи за них постарались,
Третий прожил лишь двадцать лет,

IV

И мне жалко его». И снова
Выпадало за словом слово,
Музыкальный ящик гремел,
И над тем флаконом надбитым
Языком кривым и сердитым
Яд неведомый пламенел.

V

А во сне все казалось, что это
Я пишу для кого-то либретто,
И отбоя от музыки нет.
А ведь сон — это тоже вещица,
Soft embalmer, Синяя птица,
Эльсинорских террас парапет.

VI

И сама я была не рада,
Этой адской арлекинады
Издалека заслышав вой.
Все надеялась я, что мимо
Белой залы, как хлопья дыма,
Пронесется сквозь сумрак хвой.

VII

Не отбиться от рухляди пестрой,
Это старый чудит Калиостро —
Сам изящнейший сатана,
Кто над мертвым со мной не плачет,
Кто не знает, что совесть значит
И зачем существует она.

VIII

Карнавальной полночью римской
И не пахнет. Напев Херувимской
У закрытых церквей дрожит.
В дверь мою никто не стучится,
Только зеркало зеркалу снится,
Тишина тишину сторожит.

IX

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

X

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
И проходят десятилетья,
Войны, смерти, рожденья. Петь я
В этом ужасе не могу.

XI

Я ль растаю в казенном гимне?
Не дари, не дари, не дари мне
Диадему с мертвого лба.
Скоро мне нужна будет лира,
Но Софокла уже, не Шекспира.
На пороге стоит — Судьба.

XII

И была для меня та тема,
Как раздавленная хризантема
На полу, когда гроб несут.
Между «помнить» и «вспомнить», други,
Расстояние, как от Луги
До страны атласных баут.

XIII

Бес попутал в укладке рыться...
Ну а как же могло случиться,
Что во всем виновата я?
Я — тишайшая, я — простая,
«Подорожник», «Белая стая»,..
Оправдаться... но как, друзья?

XIV

Так и знай: обвинят в плагиате...
Разве я других виноватей?
Впрочем, это мне все равно.
Я согласна на неудачу
И смущенье свое не прячу...
У шкатулки ж двойное дно.

XV

Но сознаюсь, что применила
Симпатические чернила...
Я зеркальным письмом пишу,
И другой мне дороги нету —
Чудом я набрела на эту
И расстаться с ней не спешу.

XVI

Чтоб посланец давнего века
Из заветного сна Эль Греко
Объяснил мне совсем без слов,
А одной улыбкою летней,
Как была я ему запретней
Всех семи смертельных грехов.

XVII

И тогда из грядущего века
Незнакомого человека
Пусть посмотрят дерзко глаза,
Чтобы он отлетающей тени
Дал охапку мокрой сирени
В час, как эта минет гроза.

XVIII

А столетняя чаровница
Вдруг очнулась и веселиться
Захотела. Я ни при чем.
Кружевной роняет платочек,
Томно жмурится из-за строчек
И брюлловским манит плечом.

XIX

Я пила ее в капле каждой
И, бесовскою черной жаждой
Одержима, не знала, как
Мне разделаться с бесноватой:
Я грозила ей Звездной Палатой
И гнала на родной чердак —

XX

В темноту, под Манфредовы ели,
И на берег, где мертвый Шелли,
Прямо в небо глядя, лежал, —
И все жаворонки всего мира
Разрывали бездну эфира,
И факел Георг держал.

XXI

Но она твердил упрямо:
«Я не та английская дама
И совсем не Клара Газуль,
Вовсе нет у меня родословной,
Кроме солнечной баснословной,
И привел меня сам Июль.

XXII

А твоей двусмысленной славе,
Двадцать лет лежавшей в канаве,
Я еще не так послужу,
Мы с тобой еще попируем,
И я царским своим поцелуем
Злую полночь твою награжу».

5 января 1941
Фонтанный Дом; в Ташкенте и после


***

   
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ЭПИЛОГ

                                  Быть пусту месту сему...

                                  Да пустыни немых площадей,
                                  Где казнили людей до рассвета.
                                                                    Анненский

                                  Люблю тебя, Петра творенье!
                                                                                     Пушкин

                                                                    Моему городу

Белая ночь 24 июня 1942 г. Город в развалинах. От Гавани до Смольного видно все как на ладони. Кое-где догорают застарелые пожары. В Шереметевском саду цветут липы и поет соловей. Одно окно третьего этажа (перед которым увечный клен) выбито, и за ним зияет черная пустота. В стороне Кронштадта ухают тяжелые орудия. Но в общем тихо. Голос автора, находящегося за семь тысяч километров, произносит:


Там под кровлей Фонтанного Дома,
Где вечерняя бродит истома
С фонарем и связкой ключей, —
Я аукалась с дальним эхом,
Неуместным смущая смехом
Непробудную сонь вещей,
Где, свидетель всего на свете,
На закате и на рассвете
Смотрит в комнату старый клен
И, предвидя нашй разлуку,
Мне иссохшую черную руку,
Как за помощью, тянет он.
Но земля под ногой гудела,
И такая звезда глядела
В мой еще не брошенный дом
И ждала условного звука...
Это где-то там — у Тобрука,
Это где-то здесь — за углом.
Ты не первый и не последний
Темный слушатель светлых бредней,
Мне какую готовишь месть?
Ты не выпьешь, только пригубишь
Эту горечь из самой глуби —
Этой нашей разлуки весть.
Не клади мне руку на темя —
Пусть навек остановится время
На тобою данных часах.
Нас несчастие не минует,
И кукушка не закукует
В опаленных наших лесах...

...А не ставший моей могилой,
Ты, крамольный, опальный, милый,
Побледнел, помертвел, затих.
Разлучение наше мнимо:
Я с тобою неразлучима,
Тень моя на стенах твоих,
Отраженье мое в каналах,
Звук шагов в Эрмитажных залах,
Где со мною мой друг бродил,
И на старом Волковом поле,
Где могу я рыдать на воле
Над безмолвием братских могил.
Все, что сказано в Первой части
О любви, измене и страсти,
Сбросил с крыльев свободный стих,
И стоит мой Город «зашитый»...
Тяжелы надгробные плиты
На бессонных очах твоих.
Мне казалось, за мной ты гнался,
Ты, что там погибать остался
В блеске шпилей, в отблеске вод.
Не дождался желанных вестниц...
Над тобой — лишь твоих прелестниц,
Белых ноченек хоровод.
А веселое слово дома —
Никому теперь не знакомо,
Все в чужое глядят окно.
Кто в Ташкенте, а кто в Нью-Йорке,
И изгнания воздух горький —
Как отравленное вино.
Все вы мной любоваться могли бы,
Когда в брюхе летучей рыбы
Я от злой погони спаслась
И над полным врагами лесом,
Словно та, одержима бесом,
Как на Брокен ночной неслась...

И уже подо мною прямо
Леденела и стыла Кама,
И "Quo vadis?" кто-то сказал,
Но не дал шевельнуть устами,
Как тоннелями и мостами
Загремел сумасшедший Урал.
И открылась мне та дорога,
По которой ушло так много,
По которой сына везли,
И был долог путь погребальный
Средь торжественной и хрустальной
Тишины Сибирской Земли.
От того, что сделалась прахом,
Обуянная смертным страхом
И отмщения зная срок,
Опустивши глаза сухие
И ломая руки, Россия
Предо мною шла на восток.

 

Онлайн Gvaldy

Женский организатор
Я изнемог от пустоты
Свечей не стало, мы чисты
Разит кошмаром от коня
Он метил молнией в меня
И оторвались рукава
И стал ненужным шаровар

И медной проволокой грезит
Кондуктор пыли и щипцов
И на меня уж не налезет
Улан назойлив и пунцов

В лице копыта, в шее свищ
Во рту остатки пепелищ
Все догорает как на зло
Шипит лукавое число
Но все забыто. Медный таз.
Я открываю утром глаз
И вижу пыль, тебя и стены
Следы копыт и клочья пены
Раздетым телом шевеля
Не отыскать мне щавеля
И некуда пойти
Роса как пот. Жжет по пути
В орешник
Я грешник порванных часов
И друг нездешних.

(Даниил Гражданкин)

Онлайн Nirmala

Женский модератор
хороший мальчик к 8 марта
медведя купит, пришлет букет,
заварит кофе, наденет фартук,
«I love you» вычертит на песке.

хороший мальчик всегда на связи,
готов подставить свое плечо.
да он практически безотказен,
любой каприз – за один щелчок.

ему не чужды мораль и верность,
на баб не смотрит, как на бифштекс.
но существует закономерность:
хороший мальчик – хуевый секс.

© позняковская

Онлайн Gvaldy

Женский организатор
Я все меньше хочу на сцену,
И все больше хочу в себя.
Стали тесными эти стены
Цвета позднего октября.

Там внутри, за границей боли,
Есть невидимая страна,
В ней бескрайнее чистое поле…
Помнишь, ночью она звала?

Лишь бесстрашные знают карту,
Лишь любовь освещает путь,
Мы дойдем туда к раннему марту,
Не посмеем в дороге уснуть.

Сделай выдох и дай мне руку,
Полный вдох и уверенный шаг,
Мы идем навстречу друг другу,
Да, свобода – это именно так.

(Лена Море)
Страницы: 1 ... 86 87 [88] 89 90 | Наверх↑

« предыдущая тема следующая тема »
Перейти в: